ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН

(Гофман Э.Т.А. Собрание сочинений. В 6 т. - Т. 1. - М., 1991)

"...С тобой должен я посоветоваться, с тобой, красивая, божественная потаенна моей жизни!.. Ты-то ведь знаешь, что никогда я не был человеком низких побуждений, хоть многие и считали меня таким. Ибо во мне пылала вся та любовь, что от века ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН зовем мы Мировым Духом, искра ее тлела в моей груди, пока дыхание твоего существа не раздуло ее в светлое удовлетворенное пламя" . ...Старик вдруг очнулся от собственного возвышенного забытья, и лицо его, чего издавна уже с ним не бывало, осклабилось в той странно-любезной или ухмылке, или улыбке, что находилась ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН в разительнейшем противоречии с извечным простодушием его существа и присваивала всему его лику черту некоторой даже наизловещей карикатурности.
Э.-Т.-А. Гофман. Прозаические мнения кота Мурра.

Гофман из числа тех писателей, чья посмертная слава не ограничивается шеренгами собраний сочинений, встающими ряд за рядом из века в век и превращающими ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН книжные полки в безгласные, но суровые полки; не оседает она и пирамидами базовых изысканий - монументами упрямого одоления этих полков; она от всего этого вроде бы даже и не зависит.

Она быстрее легка и крылата. Как странноватый пряный запах, она разлита в духовной атмосфере, вас окружающей. Вы сможете и не читать "сказок ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН Гофмана" - вам в какой-то момент их скажут либо на их укажут. Если в детстве вас обошли Щелкунчик и мастер Коппелиус, все они равно напомнят о для себя позднее - в театре на балетах Чайковского либо Делиба, а если не в театре, то хоть на театральной афише либо ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН на телевизионном экране. Тень Гофмана повсевременно и благотворно осеняла русскую культуру в XIX веке; в XX веке она вдруг легла на нее затмением, материализовавшимся бременем катастрофического гротеска, - вспомним хотя бы судьбу Зощенко, в какой роль отягчающего происшествия сыграла его принадлежность к группе с гофмановским заглавием "Серапионовы братья". Гофман ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН оказался под подозрением в неблагонадежности, его самого сейчас тоже издавали жадно и отрывочно - но от этого он не не стал находиться вокруг, в литературе и, главное, в жизни, - только имя его стало с этого момента в основном знаком и эмблемой атмосферного неблагополучия ("гофманиана"!), соперничая здесь разве что с именованием Кафки; но ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН Кафка многим тому же Гофману и должен.

(Подозрение в неблагонадежности, азарт преследования и синдром подследственности... Гофман уже знал механику этих процессов. В его повести "Властелин блох" фабрикуется дело против ни в чем же не повинного человека, и следственная способа описывается, а именно, так: "Чуткий Кнаррпанти имел наготове не меньше сотки ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН вопросов, которыми он штурмовал Перегринуса... В большей степени они были ориентированы на то, чтоб выведать, о чем задумывался Перегринус как вообщем всю свою жизнь, так, а именно, при тех либо других обстоятельствах, к примеру при записывании подозрительных мыслей в собственный ежедневник. Думание, считал Кнаррпанти, уже само по себе, как ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН таковое, есть страшная операция, а думание небезопасных людей тем паче небезопасно". И дальше: "...я представлю в таком двусмысленном свете нашего молодца, что все только рты разинут. А отсюда поднимется дух ненависти, который навлечет на его голову всякие неудачи и восстановит против него даже таких объективных, размеренных людей ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН, как этот государь депутат".)

Сейчас наконец установилась пора представить нашим читателям достойное Собрание сочинений Гофмана; что касается его литературно-художественных произведений, оно фактически полное. Гофман в первый раз удостаивается почести классика, и читатели сами сейчас сумеют судить, о чем задумывался этот писатель "как всю свою жизнь, так, а именно ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН, при тех либо других обстоятельствах".

* * *

На литературную стезю Эрнст Теодор Амадей Гофман (1776-1822) вступил поздно: тридцатитрехлетним, если отсчет вести с журнальной публикации новеллы "Кавалер Глюк" в 1809 году; тридцативосьмилетним, если подразумевать первую крупную публикацию, принесшую ему известность, - сборник рассказов "Фантазии в манере Калло", три первых тома которого вышли в 1814 году.

Современники повстречали ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН нового писателя с растерянностью и настороженностью. Его фантазии сходу были опознаны как романтические, в духе еще пользующегося популярностью тогда настроения, но что значила такая припоздалость? Романтизм ассоциировался сначала с поколением юных, зараженных французский революционным вирусом, тех, кто иронизировал над "резонером" Шиллером и рвался, подобно Клейсту, "сдернуть венок ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН с чела Гете". Германия успела привыкнуть к тому, что ее превосходные романтические поэты начинали спозаранку, вспыхивали фейерверками и метеоритами, другие и потухали совершенно рано, как Новалис и Вакенродер, - ослепив и отпылав, преобразовывались в легенды; юности приписывались и на юность списывались многие их странности.

Как прикажете осознавать фейерверк, вдруг устроенный государем в летах ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН без определенного публичного положения? Был судейским бюрократом кое-где на окраине, в Польше, позже капельмейстером в Бамберге, Лейпциге и Дрездене, на данный момент перебивается бюрократом в министерстве юстиции в Берлине, без жалованья; молвят, что неуживчив и странен, высылался из Познани в Плоцк за карикатуры на начальство ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН; похоже, к тому же пьет. Во всяком случае, в притче "Золотой горшок" романтико-фантастические любовные мечты студиозуса Ансельма о прелестной зеленоватой змейке очень уж откровенно подогреваются миской пунша, и добро бы только его мечты: после упомянутой миски романтическими фантазерами становятся и настолько почтенные, степенные люди, как конректор Паульман и ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН регистратор Геербранд. Что за странноватая, подозрительно ветреная переоценка ценностей? Романтичным мечтам положено быть чисто духовного, неземного происхождения, они воспламеняются в душе искрой небесной, а здесь их источник так кухонно-прост, и рецепт прилагается: "бутылка арака, несколько лимонов и сахар".

Через восемь лет после выхода "Фантазий" Гофмана не стало. Погибал ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН он уже писателем не то чтоб прославленным (этот эпитет быстрее подходит для безупречного классика либо неоспоримого гения), но очень - выразимся по-современному - пользующимся популярностью. Он успел написать за восемь лет на удивление много - романы "Эликсиры беса" (1816) и "Прозаические мнения кота Мурра" (1821), неограниченное количество повестей, рассказов и сказок, частично объединенных в ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН циклы "Ночные этюды" (1816-1817) к "Серапионовы братья" (1819-1821). Гофмана охотно читали, а после выхода в свет его повести "Крошка Цахес, по прозванию Циннобер" (1819) писатель-романтик Шамиссо именовал его "нашим безусловно первым юмористом".

Но в протяжении всего XIX века Германия все-же держала его во 2-м разряде: в "высшую" традицию он не ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН укладывался. Сначала, юмор у этой традиции был не особо в чести - он допускался туда по способности в приличествующих метафизических облачениях: хотя бы тяжеловесно-витиеватый юмор Жан-Поля либо на теоретическом уровне расчисленный юмор ранешних романтиков (настолько внушительно и всесторонне философски обоснованный, что про хохот при нем уже забываешь, дай бог осознать ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН глубины). У Гофмана же поначалу смеешься, а насчет глубин спохватываешься позже - и, как увидим, они обнаруживаются.

Самой свободой и безоглядностью собственного хохота Гофман вызывал подозрение: это уж совершенно просто, это "для бедных", это массовый потешник. Драматичность, сатира? К ним отношение было приблизительно такое же - это подтвердилось и судьбой ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН Гейне в Германии. Что все-таки касается "суровой" проблематики Гофмана - столкновения поэзии и прозы, художнического эталона и реальности, - она воспринималась к тому времени как dejа vu, опять-таки благодаря ранешным романтикам. Выходило, что Гофман только все огрубил, спустил с эмпирей духа на рыночную площадь. Он и сам под занавес в ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН этом откровенно сознался: в написанной перед гибелью новелле "Угловое окно" оставил своим поэтическим наследникам завет не третировать рыночной площадью и "ее непрекращающейся суетней".

В XX веке Германия стала внимательней к Гофману. Но у доброжелательных читателей и истолкователей тоже складывалась своя система клише. Имя Гофмана связывалось сначала со ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН известным принципом "двоемирия" - романтически заостренным выражением нескончаемой задачи искусства, противоречия меж эталоном и реальностью, "существенностью", как говаривали российские романтики. "Существенность" прозаична, другими словами мелка и убога, это жизнь неподлинная, недолжная; эталон великолепен и поэтичен, он - подлинная жизнь, но он живет только в груди художника, "энтузиаста", реальностью же он гоним и в ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН ней недостижим. Живописец обречен жить в мире собственных фантазий, отгородившись от окружающего мира защитным валом презрения или ощетинившись против него колющейся броней драматичности, насмешки, сатиры. И по правде, такой будто бы Гофман и в "Кавалере Глюке", и в "Золотом горшке", и в "Собаке Берганце", и в ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН "Крошке Цахесе", и в "Властелине блох", и в "Коте Мурре".

Есть и другой образ Гофмана: под маской чудачествующего потешника прячется катастрофический певец раздвоенности и отчужденности людской души (не исключая уже и души артистичной), сумрачный капельмейстер ночных фантазий, организатор хоровода двойников, оборотней, автоматов, маньяков, насильников тела и духа. И для этого вида ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН тоже просто отыскать основания: в "Песочном человеке", "Майорате", "Эликсирах беса", "Магнетизере", "Мадемуазель де Скюдери", "Счастье игрока".

Эти два вида, переливаясь, мерцая, являются нам, так сказать, на авансцене гофмановского мирового театра. А ведь в глубине, поближе к кулисам, маячат, то обрисовываясь, то размываясь, к тому же другие образы: радостный и ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН хороший сказочник - создатель прославленного "Щелкунчика"; певец древних ремесел и патриархальных устоев - создатель "Мастера Мартина-бочара" и "Мастера Иоганнеса Вахта"; беззаветный жрец Музыки - создатель "Крейслерианы"; потаенный фанат Жизни - создатель "Углового окна".

Гофман в штатском собственном существовании был, зависимо от поворотов судьбы, попеременно судейским бюрократом и капельмейстером, настоящее свое ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН призвание лицезрел в музыке, славу заполучил для себя писательством. Существованье Протея. Многие истолкователи склонны считать, что его извечная стихия все-же музыка: не достаточно того что он был сам композитором (а именно, создателем оперы "Ундина" на сюжет повести романтика Фуке, известной у нас по переводу Жуковского), - музыка пронизывает всю его ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН прозу не только лишь как тема, да и как стиль. По сути душа Гофмана, душа его искусства обширнее и музыки и литературы: она - театр. В театре этом есть, как положено, и музыка, и драма, и комедия, и катастрофа. Только роды и виды не разбиты: свяжите образ Гофмана-актера (и режиссера) с ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН одной, сиюминутной ипостасью - он в последующую секунду, ошеломив вас кульбитом, предстанет совершенно другим. Гофман и устраивает этот театр, и существует в нем; он сам оборотень, лицедей, гистрион до кончиков ногтей.

К примеру, обрисовать собственного героя, дать его портрет - это ему в большинстве случаев скучновато, он это ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН если и сделает, то мимоходом, не стесняясь шаблонами; как в театре: ремарки - балласт. Но зато он охотно покажет его, покажет в действии, мимике, жесте - и чем гротескней, тем охотней. Герой сказки "Золотой горшок" вылетает на ее странички, сходу угораздив в корзину с яблоками и пирожками; яблоки катятся во все стороны, торговки ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН ругаются, мальчишки радуются поживе - срежиссирована сцена, да и сотворен образ!

Гофман торопится не изваять и отчеканить фразу, не выстроить ажурное либо монументальное здание философской системы, а выпустить на сцену живую, бурлящую, напирающую жизнь. Естественно, на фоне отрешенно философствующих романтических витий, сновидчески уверенно и бесстрашно шествующих по эмпиреям духа над ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН его пучинами, спотыкающийся, балансирующий Гофман смотрится дилетантом, потешником - дитя площади и балагана. Но, меж иным, и у площади с балаганом, не забудем, тоже есть своя философия; только она не выстроена, а явлена. Они тоже - проявление жизни, одна из ее сторон. И как мы увидим, конкретно та сторона, от которой ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН Гофман, при всей собственной бесспорной тяге к эмпиреям духа, не способен оторваться.

Казалось бы - да какая такая жизнь? Жизнь ли этот хоровод фантазий и фантомов? Полуреальная, полупризрачная - оперная - донна Анна в "Дон Жуане", зеленоватые змейки с их папашей, князем духов Саламандром в "Золотом горшке", механическая куколка Олимпия и получеловек ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН, полуоборотень Коппола в "Песочном человеке", умопомрачительный урод Цахес с его волшебными благодетелями и супротивниками, призраки и маньяки издавна прошлых времен в "Майорате", "Выборе жены", "Мадемуазель де Скюдери"... Какое это имеет отношение к жизни?

Не прямое, нет. Но большое.

* * *

Каждый настоящий живописец - и как личность, и как творец - воплощает свое время ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН и ситуацию человека в собственном времени. Но то, что он нам о их докладывает, высказано на особенном языке. Это не просто язык искусства, "образный" язык; в его слагаемые входят к тому же художественный язык времени, и личный художественный язык данного творца.

Художественный язык гофмановского времени - романтизм. В богатейшей его ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН грамматике главное правило и начальный закон - несклоняемость духа, независимость его от хода вещей. Из этого закона выводится и требование абсолютной свободы земного носителя этого духа - человека творческого, вдохновенного, для обозначения которого в романтичном языке охотно употребляется латинское заимствование - "гений", а в гофмановском языке - к тому же греческое ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН "энтузиаст" ("боговдохновенный"). Воплощения таковой боговдохновенности у Гофмана - сначала музыканты: и "кавалер Глюк", и творец "Дон Жуана", и сотворенный самим Гофманом капельмейстер Крейслер - двойник создателя и собирательный образ артиста вообщем.

Почему конкретно у романтиков вопрос о свободе гения встал так остро, как никогда до этого? Это тоже продиктовано временем. Французская буржуазная революция ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН конца XVIII века - купель всего евро романтизма. Ген свободы в романтическую натуру заложила она. Но уже самой реальной практикой насаждения "свободы, равенства, братства", в особенности на завершающем шаге, - жестоким взаимоистреблением партий и фракций в борьбе за власть, апелляцией к инстинктам толпы, разгулом массового доносительства и массовых ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН ритуальных расправ - революция значительно поколебала романтические души. А послереволюционное развитие Европы давало романтикам приятный урок того, что расширение спектра личной свободы, принесенное буржуазным переворотом, - благо не абсолютное, а очень относительное. На их очах обретенная в революции свобода изливалась в эгоистическую борьбу за место под солнцем; на их очах выходила из берегов раскованная ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН буржуазная, мелкобуржуазная, плебейская стихия, масса, соблазненная призраком власти, а по сути манипулируемая сверху и демонстрирующая эту власть там, где она только и может: в завистливо-злобной нетерпимости ко всему нестандартному, к инакомыслию, к независимости представления и духа.

Здесь принципиально еще учитывать, что конкретно на это время пришлось и резкое ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН расширение способностей массового производства художественной продукции, рост ее общедоступности, равно как и общей осведомленности и начитанности. Современные исследователи указывают, что к 1800 году уже четверть населения Германии была грамотной - каждый 4-ый германец стал возможным читателем. Соответственно этому, если в 1750 году в Германии было издано 28 новых романов, то за десятилетие ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН с 1790 по 1800 год их появилось 2500. Эти плоды эры Просвещения романтикам тоже представлялись не совершенно точно благими; для их все яснее становились необратимые утраты, входящие в стоимость "широкого фуррора": подчинение искусства рыночной конъюнктуре, открытость его всякому, в том числе и заносчиво-невежественному суждению, усиление зависимости от требований публики ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН.

Служители и носители духовности все более чувствовали себя в безвыходном и подавляемом меньшинстве, в неизменной угрозы и осаде. Так появился романтичный культ гения и поэтической вольности; в нем соединились изначальный революционный соблазн свободы и практически рефлекторная реакция самозащиты против устанавливающегося торжества массовости, против опасности подавления уже не сословного, не общественного, а ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН духовного.

Одиночество и беззащитность человека духа в житейском мире расчета и полезности - начальная ситуация романтизма. Вроде бы в компенсацию этого чувства общественного неуюта ранешние германские романтики стремились провоцировать свое чувство сопричастности таинствам духа, природы и искусства. Романтичный гений, по их убеждению, вначале заключает внутри себя всю Вселенную; даже задаваясь целью ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН узнать окружающий мир, их герой в итоге обнаруживает, что все достойные зания потаенны этого мира находятся уже разрешенными в его своей душе и, выходит, ездить так далековато не стоило. "Меня все приводит к для себя самому" - именитая формула Новалиса. Без окружающего мира можно вроде бы и обойтись ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН; он весь уже есть в твоем "я" - как "в единой горсти бесконечность", как "небо в чашечке цветка" (это формула другого ранешнего романтика, британца Блейка).

Но обойтись без мира можно, естественно, исключительно в теории. Миг таковой свободы неуловимо краток, он - только возвышенное философское построение, умозрительная мечта. Очнись от нее - и кругом все ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН та же жизнь и те же окаянные вопросы. Один из первых: кто же повинет?

Хороший сновидец Новалис избегал этого вопроса, не спускался на землю и, на самом деле, не винил никого - разве что философов-просветителей с их рационализмом и утилитаризмом. Другие романтики - Тик, Фридрих Шлегель, Брентано - ополчались сначала на ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН современное мещанство. Были и такие, что желали глядеть поглубже и обширнее. Клейст подозревал трагические разрывы в изначальном устройстве и мира, и человека. Появлялись и все усиливались сомнения в самом экстерриториальном статусе романтичного гения: не таится ли за его возвышенным отрешением от мира надменный - тогда и греховный! - индивидуализм и ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН эгоизм? Одним из первых это ощутил Гельдерлин, в сокрушении воскликнувший в один прекрасный момент: "Да не оправдывает себя никто тем, что его сгубил мир! Человек сам гробит себя! В любом случае!" Нарастая, такие настроения очень скоро оформились у романтиков в специфичный комплекс патриархального народничества и религиозного отречения. Это ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН - другой полюс ранешнего романтизма: только-только индивидум был вознесен до небес, поставлен над всем миром - сейчас он низвергнут во останки, растворен в безымянном народном потоке.

Романтические воздушные замки возводились и рушились, одна утопия сменялась другой, тотчас обратной, идея лихорадочно металась от крайности к крайности, рецепты омоложения населения земли перечеркивали ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН друг дружку.

Вот в эту атмосферу брожения и разброда пришел Гофман. Он, как уже говорилось, не спешил выстроить универсальную философию, способную раз и навечно разъяснить тайну бытия и объять все его противоречия высшим законом. Но о гармонии, о синтезе грезил и он; только собственный путь к вероятному синтезу он лицезрел не ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН в ожесточенно-утопических крайностях, в которые опять и опять отливалась романтичная философия, а в другом: он не мыслил для себя этого пути без отважного погружения в "непрекращающуюся суетню" жизни, в зону тех реальных ее противоречий, что так томили и других романтиков, но только выборочно и нехотя впускались ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН на странички их сочинений и осмыслялись по способности отвлеченно.

Поэтому Гофман, как и Клейст до него, сначала ставил вопросы, а не давал готовые ответы. И поэтому он, так боготворивший гармонию в музыке, в литературе воплотил диссонанс.

То и дело взрываются фейерверки фантазии на страничках сказок Гофмана, но сияние ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН потешных огней нет же ну и осенит то глухой городской переулок, где вызревает злодейство, то черный закоулок души, где клокочет разрушительная страсть. "Крейслериана" - и рядом "Эликсиры беса": на возвышенную любовь Крейслера вдруг падает тень криминальной страсти Медардуса. "Кавалер Глюк" - и "Мадемуазель де Скюдери": вдохновенный интерес кавалера Глюка вдруг омрачается ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН маниакальным фанатизмом ювелира Кардильяка. Добрые колдуны одаряют героев свершением желаний - но рядом демонические магнетизеры берут их души в полон. То пред нами радостные лицедеи комедии масок, то жутковатые оборотни - вихрь карнавала кружится над пучиной. Все эти модели художественной структуры собраны, как в фокусе, в итоговом произведении Гофмана - романе "Прозаические ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН мнения кота Мурра". Он непопросту раскрывается широкой картиной фейерверка, закончившегося пожаром и разбродом; и непопросту в нем романтические мучения превосходного капельмейстера с неумолимой методичностью перебиваются и заглушаются житейскими откровениями ученого кота.

Зыбкость, тревожность, "перевороченность" эры никто до Гофмана не воплотил в настолько впечатляюще образном, символическом выражении. Опять-таки: философы от романтизма, предшественники ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН и современники Гофмана, много и охотно рассуждали о знаке, о мифе; для их это даже самая сущность подлинного - и сначала романтичного - искусства. Но когда они делали художественные образы в доказательство собственных теорий, они так перекладывали в их символики, что сплошь и рядом появлялись бесплотные фантомы, рупоры ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН мыслях, при этом мыслях очень общих и туманных.

Гофман - не философ, а всего только беллетрист - берется за дело с другого конца; его начальный материал - современный человек во плоти, не "всеобщее", а "единичное"; и в этом единичном он вдруг хватким своим взглядом выхватывает нечто, взрывающее рамки единичности, расширяющее образ до ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН объемности знака. Кровное дитя романтичной эры, никак не чуждый ее фантастико-мистическим веяниям, он все же твердо держался принципа, сформулированного им в одной из театральных рецензий: "не третировать свидетельствами эмоций при символическом изображении сверхчувственного". Понятное дело, еще наименее третировал он этими свидетельствами при изображении фактически "чувственного", реального.

Конкретно это позволило Гофману ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН, при всей его склонности к символике, фантастике, гротескным преувеличениям и заострениям, впечатляюще воссоздать не только лишь общую бытийную ситуацию современного ему человека, да и его психологическую конституцию.

* * *

Естественно, хоть какой романтичный писатель, в какую бы историческую либо мифологическую даль он ни помещал собственного героя, в уме-то держал конкретно ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН современную ему ситуацию. Средневековый рыцарский поэт Генрих фон Офтердинген у Новалиса, древнеэллинский философ Эмпедокл у Гельдерлина, сказочная королева амазонок Пентесилея у Клейста - под архаическими одеждами этих героев бьются, томятся, мучаются полностью современные сердца. В неких новеллах и в романе "Эликсиры беса" Гофман тоже отодвигает собственного героя на ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН огромную либо наименьшую историческую дистанцию (в романе она совершенно невелика - в границах полустолетия). Но в целом он совершает в романтичной литературе конкретный сдвиг угла зрения: его вдохновенный герой-"энтузиаст" обмирщен, поставлен в гущу современной ежедневной действительности. Место деяния в большинстве его произведений - не идеализированное средневековье, как у Новалиса, не романтизированная Эллада ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН, как у Гельдерлина, а современная Германия, разве что романтико-иронически или сатирически шаржированная - как, скажем, современные Гоголю Малороссия и Наша родина в "Миргороде" и петербургских повестях. Здесь же с героями Гофмана происходят и самые немыслимые фантастические приключения и злоключения - сказочные царевичи и волшебники толкутся меж дрезденскими либо берлинскими ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН студентами, музыкантами и бюрократами.

Чиновников пока оставим, а к волшебникам, музыкантам и студентам приглядимся внимательней. Это, обычно, персонажи, отмеченные бесспорной симпатией создателя; они составляют круг в большей степени "положительных" героев. Да и тут есть знаменательные градации.

Студенты у Гофмана, все эти романтически-восторженные юноши (Ансельм в "Золотом горшке", Натанаэль в ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН "Песочном человеке", Бальтазар в "Крошке Цахесе"), - энтузиасты начинающие, дилетантствующие; они неопытны и наивны, они сплошь и рядом попадают впросак, и за ними без конца нужно смотреть. Это заходит в обязанности волшебников и музыкантов - они старше и опытней, они одаряют юных энтузиастов своим неусыпным попечением (Линдгорст-Саламандр в "Золотом горшке ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН", Проспер Альпанус в "Крошке Цахесе", маэстро Абрахам в "Коте Мурре").

Одна из самых трогательных черт Гофмана - эта его неизменная сосредоточенность на дилемме обучения, охранения - так и охото сказать по-современному: охраны молодости. Если учитывать, что "учителя-волшебники" у Гофмана в излишке наделены его своими характеристическими чертами, то несложно додуматься ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН, что и все эти студенты для него - ипостаси себя прежнего. Тут мудрость возраста стоит лицом к лицу с неведеньем молодости.

Неведенье это блаженно, а мудрость горька. Успеху Ансельма либо Бальтазара можно - по последней мере, в сюжете - посодействовать благодатным чародейством; но те, кто уже пережил зарю туманной молодости ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН, отлично знают стоимость этим чудесам. Перечитайте пристально в конце "Крошки Цахеса" фееричную сцену разоблачения злого лилипута. Триумфальная победа "энтузиастов" над "филистерами" оформляется здесь подчеркнуто театрально, с массой вспомогательных сценических эффектов. Создатель - а поточнее говоря, режиссер - кидает на поле боя целую машинерию чудес, головокружительных перевоплощений и трюков. В этом следующем гофмановском ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН фейерверке ясно ощутим нарочитый перебор: создатель играет в сказку, и вся эта поэтическая пиротехника призвана образовать дымовую заавесь, чтоб за ней тем убедительней "для юношества" стала победа добра. Тут происходит то же, что и в "фактически притчах" Гофмана, создававшихся уже прямо для малышей (которых так обожал он сам ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН и так обожают его герои, понимая их с полуслова).

Сами же гофмановские волшебники и маэстро стоят лицом к лицу с реальным миром и ничем от него не защищены. В судьбах зрелых героев Гофмана и разыгрывается подлинная драма людского бытия в современном мире.

Во всех этих героях оказывается на виду сначала одна ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН черта: резкая смена настроений, неожиданные - и обескураживающие других - переходы от "обычного", размеренного поведения к эксцентрическому, вызывающему, эпатирующему. Самая снисходительная реакция окружающих на это - "чудаки"; но неподалеку от нее и другая, более грозная, - "безумцы". Меж тем, если задумчиво проанализировать каждый таковой момент перелома, можно найти, что он никак не ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН выражает немотивированную реакцию. "Странно-любезная или ухмылка, или улыбка" возникает на лице гофмановского героя каждый раз тогда, когда окружающий мир вольно либо невольно нарушает установившийся с течением времени меж ним и героем условный "консенсус", неустойчивое равновесие, - когда мир вдруг находит в благоприобретенной броне случайную брешь и затрагивает уже не ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН броню, а душу. Как сказано в "Майорате" об одном из героев, он "страшился схватки, полагая, что всякая рана ему смертельна, ибо он весь состоял из 1-го сердца".

Дело здесь, стало быть, не просто в некоторой прирожденной гофмановской склонности к лицедейству и шутовству. Непопросту это шутовство является у Гофмана уделом ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН самых мудрейших, артистично организованных и поэтически настроенных - "тонкокожих", как говорится у него в другом месте. Это их, беззащитных, защитная реакция против обступающего их чуждого и агрессивного мира. Во всяком случае, на хоть какой выпад, даже и изготовленный невзначай, по бестактности, а иногда и по простоте духовной, они реагируют моментально ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН - только не ответным ударом, а практически по-детски импульсивной и, чего уж гласить, бессильной демонстрацией собственного презрения к норме, выплеском собственной неординарности. Это судороги особенности в тесноватом и все сужающемся кольце непристойности, массы, толстокожести.

Но это только один - и нескрываемо романтичный - пласт гофмановской характерологии. Гофман идет и поглубже ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН.

В поразительном этюде "Советник Креспель" из "Серапионовых братьев" дается, пожалуй, самая виртуозная разработка этой психической - вобщем, и социальной тоже - проблематики. О большем герое там говорится: "Бывают люди, которых природа либо нещадный рок лишили покрова, под прикрытием которого мы, другие смертные, незаметно для чужого глаза исходим в собственных безумствах... Все, что у ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН нас остается идеей, у Креспеля тотчас же преобразуется в действие. Горькую издевку, каковую, нужно считать, повсевременно таит на собственных устах томящийся в нас дух, зажатый в тиски жалкой земной суеты, Креспель являет нам воочию в сумасбродных собственных кривляньях и ужимках. Но это его громоотвод. Все вздымающееся в ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН нас из земли он возвращает земле - но божественную искру хранит свято; так что его внутреннее сознание, я полагаю, полностью здраво, невзирая на все кажущиеся - даже бьющие в глаза - сумасбродства".

Это уже значительно другой поворот. Как просто увидеть, речь здесь идет не о романтичном индивидуме только, а о людской природе ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН вообщем. Охарактеризовывает Креспеля один из "других смертных" и всегда гласит "мы", "в нас". В глубинах-то душ, оказывается, все мы равны, все "исходим в собственных безумствах", и линия раздела, несчастное "двоемирие" начинается не на уровне внутренней, духовной структуры, а на уровне только наружного ее выражения. То, что "другие смертные" накрепко скрывают под ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН защитным покровом (все "земное"), у Креспеля, прямо по-фрейдовски, не вытесняется вглубь, а, напротив, высвобождается вовне, "ворачивается земле" (психологи фрейдовского круга так и назовут это "катарсисом" - по аналогии с аристотелевским "очищением души").

Но Креспель - и здесь он вновь ворачивается в романтичный избранный круг - свято хранит "божественную искру". А ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН может быть - при этом сплошь и рядом - к тому же такое, когда ни нравственность, ни сознание не оказываются способен побороть "все вздымающееся в нас из земли". Гофман бесстрашно вступает и в эту сферу. Его роман "Эликсиры беса" на поверхностный взор может представиться на данный момент всего только забористой консистенцией романа ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН ужасов и детектива; по сути история безудержно нагнетаемых нравственных святотатств и уголовных злодеяний монаха Медардуса - сказка и предупреждение. То, что, применительно к Креспелю, смягченно и философически-отвлеченно обозначено как "все вздымающееся в нас из земли", тут называется еще резче и жестче - идет речь о "беснующемся в ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН человеке слепом зверьке". И здесь не только лишь буйствует бесконтрольная власть подсознательного, "вытесняемого" - здесь к тому же напирает черная сила крови, дурной наследственности.

Человек у Гофмана, таким макаром, тесним не только лишь снаружи, да и изнутри. Его "сумасбродные кривлянья и ужимки", оказывается, не только лишь символ непохожести, особенности; они ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН к тому же каинова печать рода. "Очищение" души от "земного", выплеск его наружу может породить невинные чудачества Креспеля и Крейслера, а может - и криминальную разнузданность Медардуса. Давимый с 2-ух сторон, 2-мя побуждениями раздираемый, человек балансирует на грани разрыва, раздвоения - тогда и уже подлинного безумия. Карнавал над пучиной...

* * *

Но это ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН значит, что романтик Гофман совершает в стане романтических воинов духа сокрушительную диверсию: он разрушает самую сердцевину, ядро их системы - их безоглядную веру во всемогущество гения.

Другие романтики очень почти все из того, что ощутил Гофман, тоже чувствовали, а часто и выражали (в особенности Гельдерлин и Клейст). Романтизм полон пророческих предвосхищений, для ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН нашего времени тотчас ошеломительных, - непопросту оно вглядывается в эру романтизма с таким вниманием. Но все-же большая часть романтических братьев Гофмана, "пренебрегая свидетельствами эмоций", пробовали "снять" открывшиеся им противоречия людского бытия чисто философски, преодолеть их в сферах духа, при помощи безупречных умозрительных конструкций. Гофман отринул все эти теоретические обольщения ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН - или отвел им тот статус, который им единственно и пристал: статус сказки, иллюзии, утешительной мечты. Пьяный фантазиями Гофман - на поверку практически обескураживающе трезв.

Новалис страдательно и безустанно обосновывал, что частичка гения заключена в каждом из нас, она вроде бы спит до поры до времени в нашей душе ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН, только погребенная под напластованиями эпох "цивилизации". Гофман страдательно и безустанно зондировал эту душу, внимательно всматривался в нее - и нашел там заместо изначальной гармонии роковую раздвоенность, заместо крепкого стержня зыбучий, переменный контур; если в этих глубинах и скрыты потаенны универсума, то не только лишь благие - там перемешаны зоны света и тьмы, добро и ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН зло.

У Новалиса герой его романа "Генрих фон Офтердинген", парень, готовящийся к призванию поэта, встречается в собственных странствиях с некоторым отшельником (оба, естественно, предшественники гофмановских героев - и его молодых энтузиастов, и его пустынника Серапиона); листая одну из старых исторических книжек в пещере отшельника, Генрих с изумлением обнаруживает на ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН ее картинах свое собственное изображение. Это, естественно, знак, аллегория: образное выражение "поэт живет в веках" Новалис материализует, предлагает принимать практически; он не только лишь выражает здесь пользующуюся популярностью у романтиков общую идею "предсуществования" личности, да и применяет ее к личности сначала поэта. "Я вездесущ, я бессмертен, я только ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН меняю ипостаси" - вот новалисовский смысл идеи предсуществования и перевоплощения.

У Гофмана мы с превращениями сталкиваемся на каждом шагу; в фактически притчах это может смотреться и полностью безвредно, такой здесь закон жанра, но когда хоровод двойников и оборотней завихряется все неуемней, захватывая повесть за повестью и тотчас становясь воистину ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН ужасным, как в "Эликсирах беса" либо в "Песочном человеке", картина решительным образом изменяется, окончательно омрачается. "Я распадаюсь, я теряю чувство собственной цельности, я не знаю, кто я и что я - божественная искра либо беснующийся зверек" - вот гофмановский поворот темы.

И это, напомним, касается не только лишь душ "других смертных" - души Медардуса ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН либо обладателя майората, Кардильяка либо игрока, - это касается, как досадно бы это не звучало, "энтузиастов" и гениев тоже! Вкупе с другими романтиками отвергая просветительский образ человека "разумного", оптимального и расчисленного - как уже несостоятельный и себя не оправдавший, Гофман в то же время очень колеблется и в романтичной ставке на раскованное ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН чувство, на произвол поэтической фантазии; по вердикту Гофмана, крепкой опоры они тоже не дают.

Гофману ли приписывать сомнения в художниках, в "энтузиастах"? Ему ли, восславившему на стольких страничках музыку, искусство, саму "душу художника"?

Ведь, в конце концов, на прошлые рассуждения можно сделать возражение, что Гофман, заглянув в ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН пучины людской натуры, все-же возлюбленных собственных героев до нравственного падения не довел. Более того - он даже Медардуса принудил под конец раскаяться в собственных грехах; а незадолго ранее конца принудил его слушать такое назидание папы римского: "Предвечный дух сделал великана, который способен подавлять и держать в узде беснующегося в человеке ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН слепого зверька. Великан этот - сознание... Победа великана - добродетель, победа зверька - грех".

Но в сознании-то вся и загвоздка. Когда Гофман хваткий, сверлящий собственный взор направляет уже конкретно на сознание "энтузиаста", когда он это сознание не просто безоглядно идеализирует, а к тому же трезво анализирует, итог выходит далековато не конкретный ЭРНСТ ТЕОДОР АМАДЕЙ ГОФМАН. Здесь и находится, что отношение Гофмана к художникам - отсюда не только лишь беспрекословное приятие и прославление.


epitelialnie-tkani.html
epitimiya-za-uklonenie-v-gospodstvuyushuyu-eres.html
epizod-chetvertij-ofisnoe-rabstvo-prolog-zachem-i-kak-zashishat-chastnuyu-zhizn.html